коконы

В западном мире технологиям давно отвели свое место — их прочно записали в разряд незатейливых инструментов, средств, но никак не целей, для их создателей и эксплуататоров. Каковы бы ни были частные задачи, ради которых их проектируют и применяют, высшим логическим оправданием всегда было и остается стремление укрепить и расширить власть тех, чьим интересам они призваны служить. А интересы эти, в свою очередь, определялись осуществлением контроля над некой реальностью, по-разному именуемой природой, естественным, остальным миром. Эта грубая модель пользователя и используемого легитимизировала научные проекты, колониальные авантюры, сексуальные отношения и даже художественные поиски современного мира. Она продолжает настраивать развертывание даже самых сложных машин.
Но и человек, и его инструменты существуют «только в связи со смешениями, которые они делают возможными или которые делают их возможными». Пользователь и используемое — легко схватываемые элементы, идентифицируемые компоненты, исторгаемые гораздо более сложными процессами (и служащие сдерживанию последних). Ткачиха и ткацкий станок, веб-серфер и Сеть: каждый был бы ничем без технологических схем, которые они одновременно и захватывают, и делают неистребимыми.
Это процессы высмеивают все претенциозные попытки зафиксировать самые важные изобретения и открытия и огласить имена их ваятелей. Как отмечает Браудель, именно «терпеливые и монотонные усилия» двигают вперед машинерию. Техническое развитие — вопрос не только «резких перемен, которые мы слегка поспешно именуем революциями», пишет он, «но и неторопливого совершенствования процессов и инструментов... тех бесчисленных действий, которые, конечно, лишены новаторского значения, но являются плодом накопления знаний: матрос, вяжущий снасти; шахтер, пробивающий штрек; крестьянин за плугом; кузнец на наковальне». Вот они — ремесленники, техники, инженеры. Их работа больше похожа на «сборник рецептов, почерпнутых из опыта мастеров», чем на рассказ о неуклонном прогрессе к некой предзаданной цели. И развивалась она «без всякой спешки», через свои особые пробы и ошибки, через взлеты импровизаций и случайные падения. До публикации «Карманного справочника инженера» Бернара Фореста в 1755 году у инженерного дела даже не было названия, и оно так и не обрело своего места среди современных дисциплин — ни среди наук, ни среди искусств.
Хотя современная инженерия оформилась как дисциплина в эпоху машин, ее суть не сводится к производству станков на фабриках. Ее последующие союзы с электроникой, химией, софтом и генетикой доказывают: механический век был для нее лишь временным пристанищем. Это не точка отсчета. Среди рычагов, шестеренок и автоматов XVIII столетия инженерия лишь обрела новое имя — но контуры ее развития были проложены не там и не тогда.
Инженерное искусство пробегает по экспериментальным маршрутам, которые ведут к практикам забытых шаманских культур, изысканиям алхимии и зельям, запрещенным в века, предшествовавшие Просвещению. Когда Фрейд писал эссе о Леонардо да Винчи (так называемом, первом инженере Запада), способность ухватить «сущность женственности» в искусстве отнюдь не была тем, что по-настоящему занимало психоаналитика. Проходил он, в сущности, и мимо гермафродитов, и мимо успешно (в отличие от некоего инженера более поздней эпохи) опровергнутых обвинений в гомосексуальности. Фрейда зацепило иное: то, что он назвал «странным интересом» Леонардо — интересом к эксперименту. Именно это сближало Леонардо «с презренными алхимиками, в чьих лабораториях экспериментальные поиски находили хоть какое-то прибежище в те неблагоприятные времена».
Ренессансные хакеры двигались по линиям исследования, совершенно чуждым Католической церкви. В течение XVI и XVII веков «работы “разработчиков” еще демонстрируют любопытство и артистическую выдумку», и даже последующая инженерия несет отпечаток этих более ранних, темных троп. Несмотря на триумфы инженеров викторианской эпохи, их все еще считали нечестивцами. Прагматизм и техническое мастерство оставались «бедными родственниками» на фоне высокой творческой миссии наук и искусств. И статус инженера был столь же унизителен: он не мог сравниться со статусом теоретика или визионера, чьи замыслы ему выпадало воплощать в металле. Инженеры — не авторы и не творцы. Они — техники и смотрители, выполняющие чужие инструкции и присматривающие за машинами, вверенными их попечению.
Инженеры никогда не были хозяевами своей судьбы, однако их деятельность не тождественна простому следованию указаниям свыше. Они, конечно, могут воздавать должное ученым и доносить плоды их трудов до государства, но «даже сегодня “дикая” активность технического изобретательства, порой родственная бриколажу, продолжается вне каких-либо требований научной аргументации» и совершенно независимо от социального заказа. Это — не прямая, а «эксцентричная наука», блуждающая по своим причудливым улочкам и использующая «гидравлическую модель, а не теорию твердых тел, рассматривающую жидкости лишь как частный случай». Странная наука: не ищет новые теории, а ставит новые проблемы, и стоит на «становлении и неоднородности, в противоположность устойчивости, вечному, тождественности, постоянству». Тогда как и науки, и искусства отделяют своих авторов от их инструментов, инженерия остается спутанной с машинами.
Это — диагональный путь, который прощупывает дорогу сквозь бинарные оппозиции «тот и другой», «господин и раб». Те, кто встает на него, не командуют своими материалами, но и материалы не находятся у них в рабстве. Не случайный и не предначертанный, этот диагональный путь «определяется таким образом, чтобы следовать потоку материи, машинному флюиду» — линия, которая есть «материальность, естественная или искусственная, а также одновременно и то и другое; это материя в движении, в потоке, в вариации, материя как носитель сингулярностей и черт выражения. Ясны очевидные следствия: а именно, эта материя-поток может только следоваться. Несомненно, операция следования может осуществляться в одном темпе: ремесленник, который строгает, следует за деревом, волокнами дерева, не меняя местоположения. Но такой способ следования есть лишь частный случай более общего процесса. Ведь ремесленники вынуждены следовать и иным способом, другими словами, идти и находить дерево там, где оно лежит, и находить дерево с подходящим волокном...» Они — «интуиция в действии».
Культура и природа испещрены этими взаимозамешанностями. Когда высушенные солнцем волокна крутят в руках, пальцы пряхи и вращение колеса лишь следуют паттерну, уже заданному свернувшимися и отмершими растениями. Когда ткачихи переплетают нити, они погружаются в самую гущу приемов, уже явившихся среди спутанных лиан, сросшихся листьев, скрученных стеблей, бактериальных пленок, птичьих гнезд и паутин, свалянной шерсти, волокон и мехов. Когда богиня шелкопряда — известная как Лэй Цзу или госпожа Си-Лин — начала разводить червей и пускать их нити на человеческие нужды, она лишь продолжала процессы, в которых те же черви уже ткали свои коконы. Складывание, свивание, умножение нитей, а также плетение, ткачество и прядение — все эти техники используют нити, уже самоорганизующиеся такими способами, что любые фрейдовы фантазии о лобковых волосах его дочери блекнут в сравнении. И если Фрейд полагал, что «сцепление нитей друг с другом» — дело одного действия, то подлинная механика этих процессов неизмеримо сложнее.
Задолго до того, как начать ткать, нити нужно вычесать и спрясть, скрутить и окрасить, а потом еще отмерить, а уж затем — намотать на задний навой, пропустив через натяжную коробку. Натянутые как надо, нити основы требуется затем по одной продеть через «глазки» ремизок — нитяные или металлические петли; разнести по ремизным рамкам; пробрать сквозь зубья берда; собрать в пучки и, наконец, прикрепить к товарному валику. Комбинации цвета и фактуры должны быть рассчитаны заранее: порядок нитей основы обязан быть безупречным, а последовательность подъемов рамок — четко подготовлена. Челноки необходимо зарядить — на это может уйти тысяча разных оттенков и сортов пряжи — и строго определить очередность их хода. Только теперь они могут взлететь.
Начало процесса — его же конец. Ткачихе остается лишь запустить программу, уже вплетенную в основу. Узоры практически готовы. Изделие — уже как бы сделано. Софт виртуален, а значит реален.

химикаты

Понятия половой идентичности и различия стали предметом бинарной биологии лишь в конце XVIII века в ответ на несостоятельность тех гарантий, что некогда давало христианство. Какое-то время присутствие или отсутствие определенного репродуктивного органа служило достаточным основанием для разграничения полов. Но к концу XIX века стало ясно: пол отнюдь не складывается в четко отлаженную бинарную машину.
Так называемые «половые хромосомы» были обнаружены в 1891 году, а в первые десятилетия XX века к линиям коммуникации и регуляторным механизмам в организмах — внезапно оказавшихся куда сложнее, тоньше и сексуально неопределеннее, чем полагали прежде, — добавились гормоны. В своем эссе 1909 года о Леонардо, также обвиненном, но оправданном по делу о гомосексуальности, Фрейд с большим интересом отмечал: «современная биология склонна к тому, чтобы объяснить главные черты органической конституции человека соединением мужского и женского начал в материи». Различия между полами превратились в вопрос степени, где женское тело «отличается циклической гормональной регуляцией, а мужское — стабильной».
После того, как гормоны были открыты, выделены и синтезированы, их применение стало служить по преимуществу нормализующим целям. Но, как показывает пример самого Тьюринга, никаких гарантий, что конкретные гормоны вызовут предсказуемый эффект, не существовало. Хотя тестостерон и преобладает у мужчин, играя ключевую роль в их развитии, он отнюдь не является их исключительной прерогативой. Оба пола производят андрогены — мужские гормоны, к ним относится и тестостерон; яички вырабатывают как андрогены, так и эстроген (феминизирующий гормон), тогда как яичники производят андрогены наряду с эстрогеном и прогестероном — гормонами, необходимыми для поддержания беременности. Гормоны способны даже к «парадоксальным эффектам», когда чрезмерные дозы андрогенов приводят к феминизации, а избыток эстрогена стимулирует маскулинизацию.
Трансгендерные люди, совершающие переход от женского к мужскому (ФТМ), используют тестостерон для усиления маскулинности, а совершающие переход от мужского к женскому (МТФ) — эстроген для достижения обратного эффекта. И по мере того, как такие осознанные трансформации становятся все более доступными, участились и изменения совершенно случайного свойства.
К 1980-м годам в сводках появились младенцы с Y-хромосомой при полном отсутствии яичек, суки с пенисами и лактирующие самцы крыланов. Австралийские овцы вскакивали на баранов. Самцы множества видов подвергаются нарастающей феминизации из-за воздействия самых разных источников — от эстрогена, выводимого из организма с приемом противозачаточных таблеток, до химических детергентов и бесчисленных соединений, имитирующих эффект женских гормонов и проникающих в системы водоснабжения. Среди людей у мужчин падает количество сперматозоидов — в Великобритании темпы этого падения составляют 2% в год — и стремительно растет число случаев импотенции. Считается, что эти общие эффекты усугубляются феминизирующим воздействием консервированных овощей, сигарет и ускоряющимся крахом традиционных экономических, социальных и сексуальных мужских ролей. «Причины пока не установлены... но потенциальные последствия вполне очевидны: если падение продолжится такими же темпами, к середине следующего века британские мужчины станут бесплодными».
В 1950-х годах группа исследователей из Сиракуз на протяжении двух-трех месяцев вводила ДДТ сорока петухам. Ежедневные дозы «не убили петухов и даже не сделали их больными. Зато уж точно сделали их ненормальными. Обработанные птицы с виду ничуть не походили на петухов; они походили на кур».
К середине 1990-х в товарах повседневного спроса было выявлено более пятидесяти синтетических химикатов, дестабилизирующих эндокринную систему. Использование противозачаточных таблеток сильно изменило те уровни гормонов, что прежде принимались за естественные, и возникло предположение, будто «пластик отнюдь не инертен, как полагали ранее, и что некоторые химические соединения, вымываемые из пластика, проявляют гормональную активность». Гормональные мимикрирующие вещества «могут скрываться в мазях, косметике, шампунях и прочих расхожих продуктах»; а некоторые из самых эффективных ПХБ (полихлорированных бифенилов) и до войны успели послужить изоляцией в электрических трансформаторах. «Эти вездесущие металлические банки, прикрепленные к электрическим столбам, были важнейшим компонентом растущей энергосети, которая несла ток от электростанций по высоковольтным линиям прямиком в дома — питать свет, радиоприемники, пылесосы и холодильники, новые диковины электрического века».
Обзор данных, собранных в двадцати странах на пяти континентах и опубликованный в «Британском медицинском журнале» (British Medical Journal), свидетельствовал: среднее количество сперматозоидов у мужчин упало со 113 миллионов до 66 миллионов на миллилитр семенной жидкости в период между 1940 и 1990 годом. Последующие исследования, многие из которых проводились учеными, намеренными опровергнуть эти первоначальные данные, лишь подтвердили «поразительную обратную корреляцию между годом рождения мужчины и здоровьем его спермы». Согласно одному французскому исследованию, у рожденных в 1945 году и обследованных тридцать лет спустя средний показатель составлял 102 миллиона сперматозоидов на миллилитр; у тех же, кто появился на свет в 1962-м и был обследован в 1992-м, количество сократилось ровно вдвое. В качестве основной причины этого падения фертильности и, соответственно, мужской плодовитости, повсеместно называли синтетические эстрогены и вездесущие химикаты, имитирующие их действие. Что до рецептора эстрогена, то он «так легко водит компанию с инородными молекулами, что приобрел в научных кругах репутацию "распутника"».
«Тело принимает самозванцев за легитимных посланников и позволяет им связываться с гормональными рецепторами; их воздействие не распознается как повреждение, которое требуется исправить». Мимикрирующие под эстроген вещества внедряются под видом своих природных двойников. Они «принимают их облик. Глушат сигналы. Перепутывают сообщения. Сеют дезинформацию. Творят настоящий хаос». На этом фоне резко взлетела заболеваемость раком яичек и простаты, проявился целый спектр новых или впервые распознанных «проблем с мужской репродукцией», а также стали накапливаться свидетельства в пользу связи эстроген-имитирующих химикатов с раком груди, внематочной беременностью, выкидышами и эндометриозом у женщин.
Однако самые сильные панические настроения породил тот масштаб, в каком химическое воздействие расстраивало сексуальный порядок. Высказывались предположения, будто «химикаты, вмешивающиеся в гормональные сигналы в критические моменты развития плода, способны повлиять на сексуальный выбор»; также утверждалось, что у женщин, подвергавшихся воздействию определенного синтетического эстрогена, «уровень гомо- и бисексуальности выше, чем у их сестер, избежавших такого воздействия».
Хуже того — казалось, человеческие самцы утрачивают химические основы своей маскулинности. «Без этих тестостероновых сигналов мужское развитие сбивается с пути, и мальчики так и не становятся мальчиками. Вместо этого они застревают в неопределенном состоянии, будучи не в состоянии функционировать ни как мужчины, ни как женщины». Считалось, что эти возникающие «интерсекс-сущности» — продукт повсеместного распространения блокаторов андрогенов и имитаторов эстрогена среди синтетических химикатов, поглощаемых эмбрионами в утробе и младенцами с грудным молоком, а также впитываемых на протяжении всего детства и взрослой жизни. И ответственность за это возлагалась на дочерей — всех без исключения, этих «виртуальных матерей». «Нормальность, — писали некоторые исследователи, — зависит не только от того, что потребляет мать во время беременности, но и от стойких загрязнителей, накопленных в ее жировой ткани за всю предшествующую жизнь». «В интересах грядущего поколения и тех, что последуют за ним, мы обязаны ограничить воздействие [химикатов] на детей в период их взросления и свести к минимуму токсический груз, который женщины успевают накопить к моменту беременности. Дети имеют право родиться свободными от химикатов».
«Вмешиваясь в работу гормонов и процессы развития, эти синтетические химикаты, возможно, меняют саму нашу природу. Они могут переписывать наши судьбы». Именно эта возможность — что любые сдвиги в «естественной» химии человеческого организма «подорвут сами основы человеческого взаимодействия и тем самым поставят под угрозу социальный порядок современной цивилизации» — не дает покоя авторам «Нашего украденного будущего». Они предрекают, что химикаты силятся «изменить характеристики, делающие нас людьми, наше поведение, интеллект и саму способность к социальной организации», лишив нас «наследия вида и, по сути, квинтэссенции человеческого». Их слепая приверженность «норме» заходит так далеко, что добровольное вымирание начинает казаться им приемлемой ценой. «Ведь бывают судьбы и пострашнее вымирания».

xyz

Даже самые консервативные биологи признают отсутствие абсолютной необходимости существования именно двух полов и конкретных различий между ними. «Половое размножение — не обязательное условие для жизни. Многие организмы лишены пола и при этом выглядят вполне счастливыми. Они размножаются делением или почкованием, и одного организма достаточно, чтобы произвести двух идентичных. Так почему же мы не почкуемся и не делимся? Почему большинству животных и растений, чтобы произвести третьего, нужно быть двумя? И почему именно два пола, а не три?» Мог бы существовать один партеногенетический пол, могли бы быть три или больше, мы могли бы быть особями, способными менять пол. В теории все возможно. Но виды не эволюционируют, не мутируют и не размножаются в соответствии с положениями теории. Большинство делают это посредством процессов генетической рекомбинации и ауткроссинга — эти процессы организуют вид, обеспечивают его определение и границы, гарантируют его репродуктивную способность в будущем и ослабляют возможность мутации. Эти методы явно вырвались вперед в гонке со своими асексуальными конкурентами, но возникли они не благодаря какому-то трансцендентному эволюционному императиву. Пол — это «застывшая случайность». Просто так вышло.
И конечно, вариаций на тему двух репродуктивных полов множество. У рыб-атерин (silversides) пол меняется со временем. Когда шведский натуралист Линней в XVIII веке создавал свою классификацию растений, он выделил двадцать четыре пола, различающихся по расположению пестиков и тычинок. Хотя растения, чьи цветы несут больше тычинок — мужских органов — считаются тычиночными, а те, у которых больше пестиков — женских органов — пестичными, четкой границы между ними нет. Мы имеем дело лишь с обобщенными статистическими показателями.
Homo sapiens размножаются посредством мейотического полового размножения — репродуктивного процесса, который подразумевает смешение 75 000 генов (по две копии в каждой клетке) через двойной процесс рекомбинации и ауткроссинга. На начальном этапе сортировки каждая пара хромосом обменивается фрагментами кода, рекомбинируя, чтобы произвести одну копию из 75 000 — либо в сперматозоиде, либо в яйцеклетке. Следующая фаза наступает при оплодотворении, когда в процессе ауткроссинга один набор хромосом встречается с набором, который был отдельно произведен тем же процессом в клетке репродуктивного партнера. Рекомбинация, по сути, повторяет и уточняет ауткроссинг генов собственных родителей каждой особи, передавая ее наследство потомству, напрямую составленному из генов двух предыдущих поколений. Может показаться, что бесполые процедуры — клонирование, почкование, деление, практикуемые бактериями и другими партеногенами — это самый простой и легкий способ гарантировать воспроизводство большего количества того же самого. Вовлекая две особи и двойные механизмы рекомбинации и повторного скрещивания их генов, половое размножение кажется долгим окольным путем к образованию того, что вообще-то «тем же самым» не будет. Но этот запутанный маршрут — единственный способ избежать опасностей мутации, девиации и инновации, которые процветают среди репликаций и дубликатов бесполых популяций. Эти партеногены могут казаться системами, наиболее искусными в самовоспроизведении, но на практике их бесполые процедуры создают благодатную почву для мутаций и аномалий, которые были бы фатальны для сохранения вида вроде Homo sapiens. Обменивайся организмы генами как в «Ксеногенезисе» Октавии Батлер — «одуванчикам ничего бы не стоило отрастить крылья бабочки, столкнуться с пчелой, снова обменяться генами и вскоре смотреть на мир фасеточными глазами насекомого». Именно такие исходы и призвано предотвратить половое размножение. Его процедуры отнюдь не безошибочны, но двойные проверки и половые балансы репродуктивного пола — это самое близкое, к чему биологические системы могут подойти для обеспечения воспроизводства своей линии.
Этот двойной процесс обмена программным обеспечением — копирование и вставка, ремикширование и перекрестное скрещивание — создает эмбрион, наследующий и родительские гены, и гены их родителей. Процессы эти происходят как у женщин, так и у мужчин. Но здесь симметрия, похоже, и заканчивается. Человеческие гены закодированы на сорока шести хромосомах, организованных парами. У женщин все они имеют X-образную форму. У мужчин одна из них меньше и по форме напоминает Y.
У мужчин процесс рекомбинации может приводить к образованию одного из двух типов сперматозоидов. Как правило, сперматозоид, несущий X-хромосому, дает эмбрион XX, тогда как Y-сперматозоид — эмбрион XY. По сути, особи могут быть либо удвоенно женскими (XX), либо наполовину женскими, наполовину мужскими (XY), либо какой-либо иной комбинацией того и другого. Но вариаций на эту тему множество. Люди с синдромом Клайнфельтера — для которого характерны мужские внутренние и внешние гениталии, маленькие яички, отсутствие сперматогенеза, а иногда и развитие молочных желез — имеют хромосомные комбинации вроде XXY, XXXY, XXXXY, XXYY и XXXYY. Бывают женщины с тремя, четырьмя и даже пятью X-хромосомами, женщины с хромосомами XY, мужчины с комбинацией XYY и даже мужчины с комбинацией XX, у которых считается, что Y-хромосома присутствовала достаточно долго, чтобы повлиять на половое развитие. Не меньше вариаций и у мозаиков — особей с комбинациями двух или более клеточных линий. Возможно также иметь только одну X-хромосому или X вместе с некоей «мутантной» X. Эти особи с синдромом Тёрнера тоже считаются женскими и иногда обозначаются как XO. Они обычно невысокого роста, с половыми органами девочек-подростков и часто с перепончатыми пальцами на руках и ногах.
В меню нет только Y и YY. Такой «в чистом виде» мужчина невозможен: каждый эмбрион возникает из яйцеклетки с X-хромосомой и развивается в околоплодных водах XX-матки. Для XY-эмбриона эта среда — хромосомально чужая.
Независимо от того, несет ли сперматозоид половую хромосому X или Y, эмбрионы не проявляют анатомических половых различий вплоть до шестой недели развития, когда, как считается, всплеск тестостерона запускает рост мужских половых признаков у XY-эмбриона. Этим, например, объясняется наличие у мужчин сосков и многих других рудиментарных женских характеристик. После более ранних предположений, что Y-хромосома активирует мужской детерминирующий ген или половой регулятор, переносимый X-хромосомой, теперь подозревают, что Y-хромосома несет пару взаимосвязанных генов, определяющих пол: SRY, который включает ген MIS, а тот, в свою очередь, отключает формирующиеся женские функции и выводит тестостерон «на линию» (on-line).
На первый взгляд, у женщин лишь косвенная корреляция со всей этой связкой: мужские репродуктивные органы, сперматозоиды, Y-хромосомы, тестостерон. Паттерн, кажется, повторяется на каждом уровне полового акта. Все запускающие, движущие, активирующие детали процесса предстают мужскими — от доминантного мужского начала до пенетрирующего члена, оргазмической эякуляции и юрких сперматозоидов, снующих по вагинальному каналу в попытке первыми, единственными, пробить внешнюю оболочку яйцеклетки. Яблоко от яблони, сперма от спермия, хромосома от хромосомы: неужели мужская линия действительно управляет всем этим шоу, а женщины, яйцеклетки и X-хромосомы лишь пассивно ждут, пока их визави включат/выключат по мере надобности? Неужто они всего лишь транспорт и среда для передачи мужской линии? Y-хромосома конституирует беспомощную, пассивную, бессмысленную X? Предназначена ли сперма для активизации покорной яйцеклетки? Является ли мужское смыслом всего процесса, а женщина — простым его воплощением?

хвостология павы

Дарвин, определяя естественный отбор как «сохранение благоприятных вариаций и отбраковку пагубных», отталкивался от методов искусственного отбора, используемых селекционерами животных и растений. Если селекционеры преследуют собственные цели, они не в силах инициировать сами вариации к жизни: они могут лишь усиливать или ослаблять модификации, уже проявившиеся в популяции. И пока селекционеры выносили ситуативные суждения о благоприятном и вредоносном на основе внешне очевидных характеристик — длины хвоста, окраски цветка, — естественный отбор у Дарвина представал слепым, самодействующим процессом, чьи внешние влияния задавались только средой, по отношению к которой организм постоянно поддерживал, настраивал и улучшал свою способность к взаимодействию. «Можно сказать, что естественный отбор ежедневно и ежечасно расследует по всему свету мельчайшие вариации, отбрасывая дурные, сохраняя и слагая хорошие, работая неслышно и незаметно, где бы и когда бы ни представился к тому случай, над усовершенствованием каждого органического существа по отношению к условиям его жизни, органическим и неорганическим».
Дарвин изгнал теологию из эволюционной картины, заявив: организмы выживают не по божественной воле, а в силу своей приспособленности. Биологический отбор оказался не божественным, а естественным, и размножались попросту те организмы, которые участвовали в этом процессе. Естественный отбор — «это игра, в которой существуют свои правила. Все, что имеет значение, — это изменения, влияющие на число потомков. Если они уменьшают это число, то это ошибки; если увеличивают — достижения». В этой формулировке, до того широкой, что она обращается в тавтологию, естественный отбор был широко принят и выглядел относительно бесспорным. Однако за пределами этой всеобъемлющей формулы естественный отбор предстает явлением не только чрезвычайной сложности, но и, несомненно, не единственным игроком на эволюционном поле.
Теория естественного отбора Дарвина акцентировала регуляторные механизмы внутри индивидуализированных организмов и четко очерченных видов, но сам Дарвин не был столь консервативен и догматичен, как можно предположить по трудам многих его последователей. Более того, он и сам осознавал действие иных процессов. Половой диморфизм представлял собой одну из наиболее очевидных аномалий. «Таким образом, когда самцы и самки какого-нибудь животного при одинаковом образе жизни отличаются друг от друга по строению, окраске или украшениям, эти различия, я думаю, были вызваны главным образом половым отбором, т. е. отдельные самцы, обладавшие в ряде поколений некоторыми незначительными преимуществами над другими в способе ли вооружения, средствах ли защиты или в особых прелестях, передали их своим потомкам исключительно мужского пола».
В связи с этими замечаниями возник вопрос: откуда же взялись эти преимущества? И хотя Дарвин формулировал половой отбор в «мужских» категориях, было очевидно — это сфера особого выбора самки. Исследования печально известной мухи Drosophila subobscura показывают, как самец и самка исполняют взаимный танец — до тех пор, пока самка не соизволит принять самца в качестве партнера. Создается впечатление, будто «самка принимает самца, который хорошо выдерживает танец, и отвергает того, кто этого не делает. Таким образом, самка чрезвычайно разборчива; самец же, напротив, будет танцевать и пытаться спариться с комочком воска на конце щетинки». Ранние попытки объяснить подобное поведение (встречающееся далеко не только у дрозофил) сводили действия и самок, и самцов к поиску «приспособленности» — главного приоритета естественного отбора. Если выживает лишь наиболее приспособленный, значит, самки как раз и проверяют эту самую приспособленность. Увы, теория не выдерживает проверки реальностью: самки отнюдь не всегда избирают самцов, приспособленных в дарвиновском смысле. Самки гуппи предпочитают самцов с яркой окраской, делающей их легкой добычей хищников. Соловьихи внемлют певцам, чьи серенады заодно указывают путь их врагам. Чаще вспоминают павлина: его великолепный, но совершенно непрактичный хвост неотразим для взыскательных пав, однако с точки зрения выживания — сущая обуза.
Соловьиная трель, окраска гуппи, танцы дрозофилы и хвост павлина — инструменты «тестов на мужественность (virility от латинского от vir — муж), отсеивающих самцов ради выявления наилучших генов». По сути, самцы выполняют функцию «полиса медицинского страхования для женского пола», и цена этой страховки для них самих нередко оказывается роковой. Высокий уровень тестостерона, вызванный требованиями полового отбора со стороны самок, быть может, и дарует самцам их отличительные черты, но он же подтачивает их иммунную систему. Их уязвимость перед этим своего рода дистанционным управлением со стороны самок столь велика, что весь процесс был охарактеризован как «верховное женское "изобретение"» и, возможно, даже «эволюционный заговор в интересах самок».
Невзрачная пава и безвестная самка соловья вливаются в стройные ряды неприметных самок, которые используют самцов своих видов в качестве «генетического сита, чтобы отсеять хорошие гены и отбросить плохие. Достигают они этого, навешивая на самцов всевозможные обузы и препятствия, затем заставляют их конкурировать — либо избивать друг друга, либо рискуя жизнью сражаться с хищниками и паразитами». У павлина необычный хвост не потому, что он повышает его шансы на выживание: чаще всего хвост ему мешает. Предоставленный самому себе, павлин, несомненно, был бы гораздо более функциональной фигурой. Как отмечала Шарлотта Перкинс Гилман, самец «не извлекает личной выгоды ни из гривы, ни из гребня, ни из хвостовых перьев: они не помогают ему ни добыть пищу, ни одолеть врагов», а подчас и «оборачиваются ему во вред, коль скоро чрезмерное их развитие мешает ловкости или выдает его врагам». Но хвост ему неподвластен. Именно половые предпочтения пав определяют особенности его окраски и хвоста, настолько, что их поведение «напоминает в этом отношении искусственное выведение породы, где паве отведена роль селекционера».
Естественный и половой отбор действуют заодно — в идеале достигая оптимальной выгоды для них обоих. Шансы павлина на выживание могут быть поставлены под угрозу, но он обретает сексуальную привлекательность, которая, вероятно, позволит ему размножаться. Безудержное разрастание его хвоста — не более чем «рекламные издержки», призванные сделать его желанным в глазах пав. Половой отбор ясно показал: поведение самок — не просто вариация в рамках естественного отбора. Самки не просто оказывают колоссальное влияние на поведение самцов и, как следствие, на весь вид в целом. Сам их выбор представляет собой врожденно нестабильный и подрывной элемент внутри естественного отбора, вечно грозящий выйти за рамки его сдерживающих, консервативных требований.
Не то чтобы эта селекционная программа самок обязательно давала о себе знать. Половой диморфизм может веками пребывать в равновесии, воспроизводясь из поколения в поколение, — пока какая-нибудь неуловимая мутация у самца не придется по вкусу прежде маргинальному предпочтению самок. Рожденное такими самками (носительницами и исполнительницами этих предпочтений) потомство — независимо от пола — унаследует и ген удлиненного хвоста, и ген влечения к нему. Самцы-отпрыски отращивают более длинный хвост и передают оба гена — и хвоста, и предпочтения — своему потомству, подстегивая процесс. Самки-отпрыски реализуют ген тяги к длинному хвосту и являются носительницами гена, который этот хвост кодирует. Процесс срывается с тормозов. Вид устремляется вперед со слишком большой скоростью. Равновесие, что, казалось бы, гарантировалось балансом полов и взаимодополняющими режимами отбора, рушится, выходит из-под контроля. И даже когда хвост павлина достигает оптимальной стадии в своем развитии; даже по достижении им пика сексуальной желанности в глазах самок, «дальнейшее развитие признаков оперения, являясь причиной преимущества, полученного в результате полового отбора, будет продолжаться и далее, даже после того, как будет пройдена та точка в развитии, на которой это преимущество для Естественного Отбора закончится».
После этого женский ген «скользит, словно серфер, на гребне волны удлиняющихся хвостов, захлестывающей всю популяцию». Фактически, ген выбирает сам себя. Выбирая самцов с длинными хвостами, он заодно выбирает и тех, кто несет в себе «скрытый» ген предпочтения самок к таким хвостам. «Два затронутых этим процессом признака, а именно развитие оперения у самца и половое предпочтение подобного развития самкой, должны, таким образом, совершенствоваться совместно и до тех пор, пока на пути этого процесса не встанет жесткий противоотбор, он будет продолжаться с постоянно возрастающей скоростью. Становится ясно, что при полном отсутствии подобных препятствий скорость развития будет пропорциональна тому уровню развития, которое уже было достигнуто и которое, таким образом, будет расти экспоненциально или в геометрической прогрессии. Это означает, что в любой экологической ситуации, где половой отбор способен создать значительное репродуктивное преимущество, существуют потенциальные возможности для ускоряющегося процесса, который, как бы мало ни было его начало, должен, если его не ограничить, вызывать большие последствия и на более поздних стадиях делать это все быстрее и быстрее».
«Когда одна функция доводится до противоестественного избытка, другие приходят в упадок, и организм гибнет». Как замечает Гилман: «Любое патологическое состояние ведет к вымиранию. Неумеренному половому развитию всегда противостояла одна преграда — неминуемая расплата, смерть, которую природа всегда готова принести в жертву». Положительная обратная связь не знает границ. Еще немного — и павлин бы погиб.
Дарвин отлично осознавал значимость полового отбора, влияние выбора самок и всю парадоксальность павлиньего хвоста, который, как и прочие сугубо мужские признаки, казался сплошной эволюционной помехой. Однако он лишь констатировал эти феномены, как необъяснимые факты. Павлиний хвост прекрасен просто потому, что он нравится павам. «Выходит, именно выбор самок и привел к появлению у самцов длинных хвостов. Но что же стало причиной предпочтения самок? Дарвин просто принял это как данность». В каком-то смысле, он был бессилен что-либо добавить. Женская линия, судя по всему, замыкается в собственной петле. Как впоследствии предположил Р. А. Фишер, предпочтение самок было «вызвано, по сути, им же самим».
Хотя поколения эволюционных биологов и рассуждали о половом отборе, лишь к середине 1980-х годов пришло широкое признание того, что «у многих видов самки имеют весомое слово в выборе брачного партнера». Тот факт, что большинство исследователей в глубине души движимы интересами собственного пола, несомненно, способствовал забвению этой эволюционной истории. Впрочем, списывать все на некий умышленный заговор молчания — значит приписывать эволюционной биологии ту степень согласованности, в которой не признались бы даже самые ортодоксальные ее адепты. Половой отбор — это не линейная передача, а самоподкрепляющаяся петля, с которой ортодоксальные эволюционные модели попросту не в состоянии совладать. Самостимулирующие контуры женского полового отбора так радикально чужды биологическому этосу, мыслящему категориями точек и прямых, что оказываются не только необъяснимы, но и попросту незримы. Подавление этой женской, неудержимой логики цепи уходит корнями гораздо глубже дискурсов и лабораторий современной науки: оно является условием выживания самого вида.

симбионты

«Мы никогда не должны в наших исследованиях упускать из виду совершенную человеческую "ячейку", ячейку, которая в наибольшей степени соответствует нашим физиологическим и эмоциональным потребностям».

Ле Корбюзье, Архитектура XX века

Если научные дисциплины модерна имели дело с дисциплинированным биологическим миром, то с появлением нулей и единиц цифровых машин возникли необъятные новые сложности молекулярной жизни. Теперь принято считать, что древнейшими формами жизни на Земле были одноклеточные прокариоты, которые собирались в сети теплолюбивых, кислородоненавистнических клеток, чьи следы и сегодня можно разглядеть в волокнистой структуре микробных матов. Существуют гипотезы, что собственная элементарная активность прокариот могла ускорить выветривание горных пород, запустив охлаждение атмосферы и тем самым способствуя накоплению кислорода, который в итоге опустошил их же популяции и лишил их независимости. Вполне очевидно, что насыщение среды кислородом отравило их мир и более или менее совпало с возникновением аэробных бактерий. Проникая в клетки-хозяева, аэробные бактерии позволяли прокариотам выживать в условиях наступления кислорода — «величайший кризис загрязнения из всех, что знала Земля». Большинство ранних форм жизни были истреблены либо кислородом, либо новыми паразитами. А те, что уцелели, стали симбионтами — слияниями аэробных бактерий и их клеток-хозяев.
Эти новые симбиотические клетки стали эукариотами, из которых сложены все многоклеточные организмы: растения, животные, люди. Все живые организмы и их ядросодержащие эукариотические клетки представляют собой симбиозы прокариотических предшественников, сохранившихся в виде митохондрий и (у растений) фотосинтезирующих хлоропластов. В этом смысле все формы жизни по своей основе бактериальны, каковы бы ни были их последующие превращения: «каждая эукариотическая "животная" клетка, по сути, есть причудливая сборка — эволюционное слияние различных прокариотических метаболизмов». Большая часть генетического аппарата симбионтов была передана в хромосомы хозяев, и теперь их существование без хозяев невозможно. Так что же произошло? Клетки-хозяева — предположительно, анаэробные бактерии или какие-то одноклеточные ядерные формы — захватили бактериальную жизнь? Или, напротив, новые бактерии вторглись к своим более простым предшественникам? А может, мы имеем дело с и/или? Бесспорно одно: в процессе внедрения в клетки-хозяева бактерии утратили независимость. Существуя как митохондрии у людей и животных и как фотосинтезирующие хлоропласты у растений, они лишились возможности автономного существования и растеряли значительную часть своего сложного генетического кода. С точки зрения ядросодержащей клетки, митохондрии превратились в исправные элементы ее собственного механизма, поставляющие энергию для роста и синтеза необходимых белков и жиров. Однако сами митохондрии сохранили обособленность — их собственный генетический код остается совершенно отличным от кода хозяев. Митохондрии эволюционируют вне логики поколений и не считаются с репродуктивными циклами своих человеческих хозяев; у них имеются собственные пути кодирования информации в ДНК, и мутируют они, и реплицируются в совершенно ином ритме и масштабе. Их ДНК и формально иная: не линейные цепи, как в клеточном ядре, а замкнутые в кольцо туго закрученные суперспирали. Вот почему и эволюционируют митохондрии по-своему.
Бактерии «биохимически и метаболически гораздо более разнообразны, чем все растения и животные, вместе взятые». Их численность и вовсе колоссальна: в кишечнике одного человека обитает больше клеток E. coli, чем людей, когда-либо живших на Земле. За одну человеческую жизнь проходит столько поколений E. coli, «сколько человеческих поколений прошло с тех пор, как мы были обезьянами». На протяжении видимой эволюционной истории возникали многоклеточные формы жизни — грибы, растения, животные; многие из них процветали и исчезали. Однако «⅘ истории жизни на Земле — явление исключительно бактериальное» и «самой заметной чертой жизни была стабильность ее бактериальной формы — с начала летописи окаменелостей до сегодняшнего дня, и, без сомнения, так будет продолжаться, пока существует Земля».
Митохондрии дали первые ключи к пониманию некогда самостоятельной жизни бактерий. Это жизненно важные компоненты ядросодержащих клеток — настоящие «энергетические станции», заключенные в заряженную мембрану, насыщенную ферментами и пронизанную потоками электронов. Этот механизм позволяет митохондриям, по сути, дышать и синтезировать аденозинтрифосфат (АТФ) — молекулу, критически важную для большинства клеточных процессов. Митохондрии — это бактерии, пережившие Кембрийский взрыв, тот самый необыкновенный переход от одноклеточных форм жизни к многоклеточным…

ева 2

Патрилинейная трансмиссия имеет кодовое обозначение: отец → сын. Линии, определяемые как женские, замыкаются в круг, подобно вечному спору о курице и яйце. А движутся и вовсе с неуловимой, почти инопланетной скоростью.
Яйцеклетка передает куда больше, чем просто хромосомы, в которых зашифрована человеческая жизнь. В цитоплазме яйцеклетки заключена исключительная прерогатива передачи митохондриальной ДНК. Мужские особи продуцируют лишь клетки, содержащие ядро. И хотя сперматозоид несет в хвосте несколько митохондрий, они не проникают в яйцеклетку и не влияют ни на зачатый эмбрион, ни на будущего человека. «Таким образом, наследование митохондриальных хромосом аналогично передаче фамилии в Западной Европе и Америке с той лишь разницей, что линия наследования здесь — женская, не мужская».
В отличие от ядросодержащих клеток, митохондрии живут и развиваются в своем собственном времени, никогда не смешивая и не обменивая ДНК с другими организмами. Странствуя по разным женским линиям, митохондриальная ДНК уникальна для каждого индивидуума. Однако накопленные ею мутации позволяют проследить всю митохондриальную ДНК вплоть до общего предка — конкретной женщины, случайно оказавшейся носительницей тех самых митохондрий, что в конечном счете унаследовали все представители вида — и мужчины, и женщины.
Это позволяет ретроспективно короновать одну конкретную женщину как «Митохондриальную Еву», — «женщину, которая является самым поздним общим предком по прямой материнской линии для каждого живущего ныне человека». Считается, что все митохондрии во всех клетках всех сегодняшних Homo sapiens — прямые потомки ее митохондрий.
Если и существовала Митохондриальная Ева, то, видимо, должен был быть и «Y-хромосомный Адам». Здесь и кроется фундаментальное различие: тогда как Митохондрильная Ева — предок всех носителей X-хромосомы (то есть всего человечества), Y-хромосомный Адам находится в прошлом лишь тех, кто несет Y-хромосому. Y-хромосома и несущая ее мужская гамета — это одноцелевая система, озабоченная исключительно собственным воспроизводством, передачей единственного сообщения по единственному каналу. Когда же встречаются две X-хромосомы, они способны передавать и ядерную, и митохондриальную ДНК.
Впрочем, представление о Митохондриальной Еве как об источнике некоей “женской линии” едва ли можно назвать полезными. Само понятие «линии» обманчиво: митохондрии выживают в собственных сетях, которые опровергают все органицистские представления об эволюционном времени. Этот женский путь — не «нисходящая» линия родословной и не поступательное движение вперед сквозь время. Ни Ева, ни ее современницы, ни ее предшественницы не были ни создательницами, ни распорядительницами тех бактериальных процессов, что пристроились попутчиками к двойной X и ее яйцеклеткам. Если митохондрии и впрямь можно проследить до одной-единственной женщины, то она уже застает себя в середине линии, уходящей корнями в докембрийские бактериальные формы жизни, и пронизывающей колоссальные пласты человеческой, органической, неорганической и вновь синтезированной молекулярной жизни.

«Артритные руки женщины, владелицы виллы, лежат на узорчатой материи, сотканной станком Жаккарда. Руки состоят из сухожилий, тканей, сочлененных суставами костей. Время и незримые информационные процессы сплели из микроскопических волокон клеточного материала женщину».

Уильям Гибсон и Брюс Стерлинг, Машина различий